Как жители и филологи помогли собрать этнографическую коллекцию Южного Урала

Про них и трудности на пути создания челябинской этнографической коллекции накануне 290-летия Челябинска рассказал Константин Дружинин, заведующий отделом этнографии Государственного исторического музей Южного Урала, в свежем выпуске «Артефакты и факты» совместного проекта Исторического музея Южного Урала и медиахолдинга «Гранада Пресс».

Костюм, но не мясорубка

— А давайте поясним обывателям, что же такое этнографическая вещь?

— Это музейный предмет, который несет информацию об этничности людей, изготовивших его или пользовавшихся им.

— То есть, если у меня в детстве была советская мясорубка (штука с точки зрения современной молодежи дюже самобытная), ее нельзя будет причислить к этнографическим вещам, все-таки СССР — политическое образование, а не этническое? Или все-таки это тоже этнография?

— Тут нужно понимать, что далеко не каждый предмет промышленного изготовления можно считать непосредственно этнографическим. Ведь мы в первую очередь говорим про традиционную культуру, то есть про вещи, которые создавались в домашнем хозяйстве лично для себя или кустарями для ярмарок. А мясорубка — история промышленная.

Фото Тимура Сафиулина, предоставлено пресс-службой Государственного исторического музея Южного Урала

— Из чего сегодня состоит этнографическая коллекция нашего Исторического музея? Сколько в ней предметов и представлена ли в них основная часть народов Челябинской области?

— Сложно подсчитать, потому что нет четкой грани между этнографией и другими областями. Здесь всегда полутона. В вещественных коллекциях, которые содержат и этнографические предметы, около 10 тысяч единиц. Вот только их большая часть относится к промышленному производству, то есть поздней городской культуре, советской. Традиционная же занимает малую долю от этого числа.

И по народам белых пятен у нас, к сожалению, много. Экспедиции музея в основном ездили по русским населенным пунктам, частично в башкирские. Смогли по чуть-чуть набрать коллекцию татарских предметов. Их больше сотни. Также есть казахские с юга области и немного нагайбакских (несколько комплектов традиционной одежды).

Путь к собранию

— А как складывалась ваша этнографическая коллекция?

— Она давно начала формироваться, но, когда в 1923 году музей открылся, ее еще не существовало. Тогда начинали с археологических, нумизматических собраний, создания краеведческой библиотеки. После того как посещение стало доступно для широкой публики, поняли, что этнографию тоже нужно коллекционировать. Создали Общество изучения местного края для помощи молодому музею со стороны советских граждан. В его составе была открыта татаро-башкирская этнографическая комиссия, позже появилась и русская. На общественность возлагалась задача по сбору предметов и нематериального культурного наследия.

— Вы говорите, что сложилось понимание важности таких коллекций. А у кого? Снизу пошла инициатива, от обычных челябинцев, посетителей музея, или, наоборот, сверху увидели пользу и дали распоряжение?

— Изначально создание музея — это инициатива снизу. Люди собирали предметы и приносили их. Еще до Первой мировой войны провинциальная интеллигенция задумалась об изучении родного края. Стали появляться первые ботанические, геологические коллекции, уже потом они вылились в советский музей.

Щеть для чесания льна. Эстляндская губерния(?). 1894 г. Сборы в пос. Слава Красноармейского района. Фото О. Г. Ивановой

— Как коллекция расширялась? У нас на территории области народов 130, если я не ошибаюсь, было ли требование охватить всех?

— Никто никогда не ставил перед музеем задачу: «Вы должны обязательно собрать всех». Во-первых, с самого начала была проблема в кадрах: штат маленький, зарплата низкая, специалистов-этнографов нет. Поэтому делали всё по наитию, с помощью добровольцев. В первый год татаро-башкирская комиссия активно добывала предметы. Так они и оказались основой этнографического отдела.

Только после войны, в 50-х годах музей стал проводить свои экспедиции. Изначально этим занимались филологи из педагогического института, изучавшие диалектологию, фольклор. Возможно, их материалы как раз сформировали понимание у директора музея Ивана Горохова, что им тоже нужно ездить и собирать. Первыми руководителями этнографических экспедиций музея тоже были филологи. Например, Роза Комякова, ученица Виктора Гусева, который организовывал поездки по Челябинской области для изучения фольклора. Еще был Тимофеев, аспирант московского института, инициировавший сбор предметов по башкирским деревням.

— А не было ли «отраслевого» перекоса из-за того, что в управлении встали филологи в пользу нематериального? Самовары и плошки им было зачем с домов и дворов собирать, если это не частушки да сказки, которые лично для них представляют научную ценность?

— Да, была такая проблема. Филологи испытывали сложности с тем, чтобы выявить те предметы, которые еще бытовали или уже выходили из использования. Также им было трудно уговорить население передать вещи в музей. Жители не всегда понимали, зачем это нужно. Денег на экспедицию выделяли немного, поэтому даже купить что-то, например, какие-то драгоценные украшения, музейщики не могли.

Канаватная фата. Город Коломенское Московской губернии. Первая четверть XIX в. Сборы экспедиции 1979 г. в г. Юрюзани. Фото О. И. Астахова

Жемчужины коллекции

— Вы говорили о том, что инициатива людей положила начало этнографическому собранию музея. Но спустя сто лет кто-то, листающий ролики на своем смартфоне, может спросить: «А мне это зачем?»

— Если вы видите в этом красоту, у вас не возникнет такого вопроса. Даже когда, например, сама прялка в быту сейчас не нужна, то роспись на ней все еще может пригодиться в современной жизни. В соседнем регионе, в Свердловской области, есть такой замечательный пример. Там трамваи, стены и заборы украшают урало-сибирским орнаментом. Раньше это хорошо выглядело в домовой росписи, в церквях, на предметах, а сегодня очень красиво смотрится на других поверхностях, вполне себе современных.

— А могли бы вы поделиться своим личным рейтингом самых классных этнографических вещей, которые находятся в коллекции южноуральского музея? На что предложите обратить свое внимание посетителям?

— Пожалуй, сложно выделить даже одну десятку. У нас есть предметы, которые больше нигде не увидите, ни в каком музее за пределами Челябинской области. Мы уже говорили про нагайбаков. Они живут компактно только у нас в регионе, соответственно, и вещи их традиционной культуры встречаются исключительно здесь.

Также в музее есть прекрасный предмет, которому нет аналогов. Это фрагмент кисвы — покрывала Каабы, привезенного из Мекки паломником, который совершил хадж. Оно здесь, на Урале, использовалось: видно, что его старательно аккуратно подшивали. По легенде, это покрывало висело в татарском доме на почетном месте, которое было неким сакральным центром дома. К нам оно попало под названием «сутра», то есть преграда перед молящимся, которая кладется во время намаза. Очень загадочный предмет. Фрагментов подобного покрывала есть буквально пара штук, увидеть их можно только в Национальном музее Республики Татарстан, и то это отрезы. Так что у нас предмет уникальный, он выставлен в нашей постоянной экспозиции, любой может прийти и на него посмотреть.

Также я бы предложил обратить внимание, например, на эстонскую щеть, переданную в музей из поселка Слава Красноармейского района Челябинской области. Слава — это поселок на берегу озера Сугояк, который основали эстонцы-переселенцы. Это был такой прямо-таки центр эстонской жизни. Они там все на эстонском разговаривали, был эстонский колхоз. И вот с собой они тоже привезли какие-то вещи, в том числе и эту щеть — расписную, украшенную картинками, которые были вырезаны из какого-то журнала. Она была изготовлена еще в конце XIX века. Эта щеть была найдена на чердаке и передана в музей не так давно. В музейных коллекциях тоже сложно найти подобный предмет.